Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Расширенный поиск  

Новости:

Ничто так не сближает людей, как общность интересов. Расходятся интересы - расходятся люди.

Автор Тема: Генри Бестон. Домик на краю земли.  (Прочитано 7662 раз)

0 Пользователей и 2 Гостей просматривают эту тему.

белый пёсаАвтор темы

  • Модератор своих тем
  • *****
  • Согласие +898/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 12 033
  • СПАСИБО:
  • - Вы поблагодарили: 4080
  • - Вас поблагодарили: 16984
  • Здесь вам не Тут !
Re: Генри Бестон. Домик на краю земли.
« Ответ #15 : 11 Январь 2011, 23:25:11 »

НОЧЬ НА БОЛЬШОМ ПЛЯЖЕ.


1/…


Наша невиданная цивилизация во многом порвала с природой, но особенно радикально — с ночью.
Первобытный человек сидящий у костра в пещере, боялся не столько самой ночи,
сколько ночных хищников и явлений, которые он наделял злой волей.
Мы, люди машинного века, обезопасив себя от ночных врагов, стали бояться самой ночи, ее темноты.


          Искусственный свет загнал тайну и красоту ночи в глухие леса и открытое море; даже отдаленные поселения и перекрестки дорог забыли о ее существовании. Может быть, современных людей пугает ее безмятежность, бесконечность ее неведомых пространств или отрешенность звезд? Расположившись на лоне цивилизации, как у себя дома,— цивилизации, пресыщенной энергией, представляющей мир с помощью технических терминов, не трепещем ли мы за собственную тупую покорность, за систему собственных домыслов? Каким бы ни был ответ, нынешний мир переполнен людьми, не имеющими ни малейшего представления о характере или поэзии ночи, никогда не видевшими ночь. Существовать, зная лишь иллюминированную ночь, так же нелепо и дурно, как и жить искусственным днем.
         Местная ночь полна чудес. Поистине— это другая половина фатального суточного колеса. Бессмысленные источники света не ранят и не тревожат ее. Это красота, совершенство, покой. В ее небе плавают призрачные облака—островки мрака, окруженные великолепием звезд; Млечный Путь пролегает мостом между сушей и океаном; берег отливается в единой форме слиянием лагун, возвышенностей и склонов; на фоне гаснущего небосвода и нисходящей солнечной арки прорисовывается безупречная волнистая линия дюны.
        Мои ночи отличаются особенной темнотой, когда под черным покровом облаков густая завеса тумана выходит на берег из океана. Такое случается редко и в основном в начале лета, когда туман скапливается мористее побережья; так, ночь на прошлую среду была самой темной из тех, что мне приходилось видеть. Между десятью часами вечера и двумя часами утра три судна выскочили на отмель внешнего пляжа: рыбацкая лодка, четырехмачтовая шхуна и траулер. «Рыбака» и шхуну стянули буксиром, но говорят, что траулер все еще сидит на мели.
        Той ночью я спустился на пляж в начале одиннадцатого. Было темно, хоть глаз выколи, и настолько мрачно от сырости и налетающего временами дождя, что не проглядывал даже огонь нозетского маяка; океан напоминал о своем присутствии только шумом волн, и, когда я достиг кромки прибоя, дюны растаяли у меня за спиной. В кромешной тьме, в необъятности дождливой ночи я чувствовал себя изолированно, как в межпланетном пространстве. Океан был раздражен и шумен, и когда я вскрыл темноту резко очерченным конусом света своего электрического фонаря, то увидел, что волны облизывают зеленые кольца морской травы, выглядевшие особенно мокрыми и яркими в неподвижном неестественном освещении. Вдалеке какое-то судно с тяжкими стонами прокладывало путь вдоль побережья. Туман состоял из мельчайшей водяной пыли; пролетая мимо меня, он впрядался, подобно воздушным шелковым нитям, в световые нити моего фонаря. Эффин Чок, новичок Береговой охраны, натолкнулся на меня, совершая обход в северном направлении: на контрольном пункте он узнал кое-что о шхуне в Кауне.
           Не было видно ни зги—я по крайней мере чувствовал себя слепым,— но все же мне кажется, что абсолютная темнота—очень редкое, пожалуй даже невозможное, явление в мире природы. Приблизительное представление о кромешной тьме дает мрак дремучего леса, накрытого пологом ночных облаков. Как бы темно ни было, на поверхности планеты все же сохраняется немного света. Так, стоя на пляже у кромки воды, плещущей у моих ног, я различал бесконечное скольжение и отступление расхлистанного белого ободка пены. Люди из Нозета говорят, что в такие ночи они придерживаются этой смутной ползучей белизны во время патрулирования, а контрольный пункт находят с помощью шестого чувства.
         Когда светят звезды, на берег приходят животные. На севере, за дюнами, ондатры покидают утес и вынюхивают что-то в плавнике и водорослях, выписывая на песке замысловатые восьмерки следов, стираемые позже дневным приливом. Мелкие твари — мыши, кроты и редкие гостьи — небольшие жабы песчаного цвета—копошатся на верхнем пляже, оставляя после себя крохотные отпечатки у подножия нависающей песчаной стены. С наступлением осени скунсы, кладовые которых пустеют, отправляются на ночные прогулки по пляжу, словно бичкомберы. Эти животные довольно брезгливы и воротят нос от несвежей пищи. Однажды ночью я едва не наступил на скунса. Зверь выскочил у меня из-под ног и пустился наутек по пляжу. Как ни велик был испуг, он все же сохранил достоинство и присутствие духа. Здесь часто можно встретить оленей, особенно к северу от маяка. Я нередко нахожу в дюнах отпечатки их копыт.
       Однажды, много лет назад, разбив палатку на пляже севернее Нозета, я пошел прогуляться по вершине утеса перед самым восходом солнца. Хотя тропа прижималась к краю обрыва, пляж изредка все же скрывался из виду, и я смотрел прямо в лицо озаренному океану. Но вот на повороте, у края земной бездны, я увидел на берегу в розовеющей свежести утра трех играющих оленей. Они резвились, поднимаясь на задние ноги, пускались вскачь и возвращались обратно, пребывая в прекрасном расположении духа. За несколько мгновений до появления солнечного диска они разом заторопились и потрусили на север, направляясь к проему в стене утеса, куда восходила тропинка.
       Иногда на ночном пляже появляются морские животные. Однажды группа служащих Береговой охраны, попиравшая ногами песок в неурочный час, была до смерти перепугана тюленями. Некто неожиданно упал в темноте на спину животного, и оно заковыляло под ним к воде с криком, напоминавшим не то визг, не то собачий лай. Я сам однажды порядком струхнул. Прошло уже немало времени после захода солнца, свет угасал, и я торопился домой вдоль возвышенной полосы пляжа, откуда отлогий склон убегал вниз, к краю отступавшей воды. Почти на полдороге нечто огромное затрепетало, словно в корчах, под моей голой ступней. Я набрел на ската, оставленного на песке недавним набегом прилива, и раздражение, вызванное тяжестью моего тела, в тот же миг пробудило животное к жизни.
       Когда луч маяка Нозета смотрит на север, он тоже становится частью дюнной ночи.   По мере сближения с ним маячный фонарь сначала кажется звездочкой. Свет нарастает и убывает трижды с математически правильными интервалами, а затем разражается бледной, приятной для глаз вспышкой. Изменения в атмосфере влияют на цветовые оттенки луча: он становится то белесым, то сверкает золотом, то пламенно позолоченным пурпуром. Огонь также меняет форму — от звездочки до вспышки, от вспышки до люминесцирующего конуса, словно подметающего туман Я часто вижу, как западнее Нозета появляется апокалиптическое сияние большого маяка в Хайленде, отраженное облаками или воздухом, насыщенным влагой и подсвеченным звездами. Заметив эти отдаленные отблески, я часто вспоминаю счастливые часы, когда-то проведенные в Хайленде, когда мне довелось посетить там Джорджа и Мэри Смит. Вместо того чтобы заснуть в своей комнате, я, бывало, часами пролеживал не смыкая глаз, любуясь через окно огромными спицами света, вращающимися так же торжественно, как и сама Земля.
        Всю ночь в море блуждают огни судов, сближающихся с берегом: зеленые—идущие на юг, красные—плывущие на север. Рыболовные шхуны и тральщики, отдавая якорь в двух-трех милях от берега, выставляют на мачте яркий огонь. Я часто наблюдаю, как они подходят к месту стоянки на заходе солнца, но не вижу, когда суда снимаются с якоря, потому что обычно это случается на рассвете. Работая по ночам, рыбаки освещают палубу множеством масляных фонарей. Наблюдая за ними с берега, можно подумать, что суда охвачены пламенем. Я наслаждался этим зрелищем в ночной бинокль. Дыма не было видно, и я различал только раскачивающиеся огни, красноватые отблески на вантах и парусах, тусклые блики за бортом, непроницаемую тьму и затерянный в ней океан.
        Однажды в июле, часа в три, когда я возвращался домой после одной из своих северных экспедиций, ночь в одно мгновение обратилась в жгучий, фантастический полдень. Я остановился как завороженный и начал озираться вокруг. Огромный метеор, каких я никогда не видел, сюрал в небе, чуть западнее зенита, испуская лучезарное пламя. Пляж, дюны и океан возникли перед глазами без теней и движения, словно из пустоты,— пейзаж, где на мгновение все застыло, картинка из сказочного сна.
        Ночной пляж имеет собственный голос, сливающийся в гармонию с чуть слышным шорохом вечно пересыпающихся песков, торжественным ритмом набегающих волн, вечностью звезд, висящих словно фонари в небесной вышине; этот звук—тонкий посвист птицы. В начале лета моё появление обычно застает ее на гнезде; она улетает прочь, потревоженная и невидимая, издавая жалобный, мелодичный посвист. Я говорю о свистящем зуйке Charadrius melodus, иногда называемом пляжным зуйком или утренней птицей. Звук этой пичужки—самая благозвучная нота из всех звуков, издаваемых птицами Северной Атлантики.
        С наступлением лета я часто готовлю себе походный ужин на пляже. За желтым, солоноватым пламенем, потрескивающим над пирамидой, сложенной из плавника, бочоночных донышек, сломанных досок, сухих палок, причудливо переплетенных огненными языками, гудит и грохочет невидимый океан. Слышно, как рушатся отдельные буруны. Песчаная стена утеса позади меня, окаймленная сверху травой и высыхающими корнями, с ее осыпями и щербинами стоит позолоченная пламенем; над головой шумит ветер; стайка болотных куликов пролетает между костром и прибоем. Мерцают звезды. Скорпион свешивается, согнувшись, с южной половины неба, зажав в клешне Сатурн, обрамленный ореолом. Научитесь уважать ночь, отбросьте в сторону пошлые опасения! С изгнанием ночи из сферы человеческого бытия нас покидает и поэтическое восприятие, близкое к религиозному ощущению, придающее глубину деяниям человечества. Днем пространство и человек составляют единое целое: для человека светит солнце, плывут над его головой величавые облака; ночью оно уже не принадлежит людям. Когда великая Земля, распрощавшись с днем, вращается в глубине Вселенной, в человеческой душе словно растворяется дверь в мир сокровенного. Найдется немного шутов, которые осмелятся кривляться перед лицом ночи. Ночью мы получаем возможность заглянуть в глубины самих себя, единым взором окинуть наш мир—остров в потоке звезд—пилигримов бренности, бредущих над горизонтами океана вечного пространства и времени. Как ни краток может быть такой миг, человеческая душа успевает очиститься от соприкосновения с этим мгновением, полным истинного чувства и поэзии, которое тут же накладывает свою печать на помыслы и деяния человека.
 


2/…



           Довольно часто, когда приливы достигают большой высоты и завершается лунный месяц, полоса прибоя превращается из сосуда для взбалтывания воды в чашу, полную до краев кишащей, мятущейся жизнью. Дело в том, что косяки мелкой рыбешки, спасаясь от преследования крупных рыб, залетают в пределы бурунов; пожиратели преследуют их по пятам, прибой захватывает и тех и других, вышвыривая их на берег, истерзанных и ошалелых.
       Под сенью плывущей луны волны, толкущиеся неподалеку от берега, насыщаются первобытной жестокостью и напряженной борьбой — идет беззвучная война жаждущих ртов и трепещущей пищи под аккомпанемент грохочущих валов.
        Вот одна из таких ночей. Я провел день в обществе друзей, и часов в девять вечера они подвезли меня до станции Нозет. Луна, состарившаяся на двое суток, великолепно изукрасила болотные протоки и плоские островки посреди лагуны своим призрачным зеленоватым светом. С юга дул легкий ветерок. В ту ночь в могучем ритме прибоя высокие волны шествовали сомкнутыми рядами, закручиваясь в бурун только передним валом. Эта передовая волна тяжело разбивалась в густом облаке брызг, а тонкие пласты кипени забегали вперед волны и, достигнув берега, поглощались ненасытным песком. Когда я приблизился к кромке воды для того, чтобы начать путешествие на юг, то увидел, что полоса пляжа, примыкающая к линии бурунов, насколько хватает глаз, причудливо мерцала в лунном свете от конвульсивного танца мириад крохотных рыбок. Волны, попросту говоря, выплескивали их на песок, он кишел этой живностью. В эти минуты буруны были настоящим прибоем жизни. И это происходило на всем многомильном протяжении пляжа.
         Что это, мелкая сельдь или макрель? Может быть, песчаные угри? Я подобрал одного танцовщика, выхватив из языка пены, и рассмотрел при свете луны. Он оказался хорошо знакомым песчаным угрем, или песчанкой (Amodytes americanus), обитающим в водах, простирающих¬ся от мыса Гаттерас до Лабрадора. Он во многом отличается от настоящего угря, несмотря на некоторое сходство. Его туловище, такое же стройное и округлое, заканчивается не тупым обрубком, а широким рыбьим хвостом с ярко выраженной развилкой  Рыбки, трепыхавшиеся в прибое, достигали трех дюймов в длину.
         В ту ночь я возвращался домой, шлепая по воде босиком и наблюдая за конвульсивным, мерцательным танцем. Время oi времени я ощущал пальцами ног извивающиеся тельца рыбешек. Вскоре произошло нечто неожиданное, заставившее меня задержаться в полосе прибоя,— футах в десяти от меня на берег выбросилась огромная морская собака. Она двигалась вместе с языком пены, не оказывая сопротивления потоку. Отступающая вода, впитываясь по дороге в песок, дважды перекатила рыбину, увлекая ее за собой; по телу акулы прокатилась судорога, но очередной язык пены, чуть меньше первого, снова отбросил ее к берегу. Рыба достигала трех футов в длину, это была молодая акула. Луна переместилась на запад вдоль бурунов, и тело акулы при усилившемся освещении налилось дымчатым пурпуром. В окружении мелкой рыбешки темный корпус акулы выглядел внушительно.
        Только тогда я стал внимательно всматриваться в склоны громоздящихся волн. Там незримо присутствовала крупная рыба—пожиратели, загнавшие «угрей» на берег. Волны прибоя кишели акулами, океан словно ожил от стремительного движения холодных тел, корчившихся поистине в волчьих муках. Однако поверхность воды почти ничего не обнаруживала—изредка мелькал плавник, и лишь однажды явился причудливый призрак рыбины, запечатлевшись на миг в блестящем склоне опрокидывающегося буруна, словно неподвижная муха внутри куска янтаря.
        Оказавшись далеко на песке, моя акула стала игрушкой прибоя и вскоре окончательно осталась на берегу. Пройдя с полмили, я заметил, что почти каждый второй бурун выбрасывал из воды побитую, недвижимую акулку, слабо поигрывающую хвостом. Многих я отправил обратно ударом ноги, рискуя пальцами, некоторых я брал за хвост и швырял в воду, потому что не хотел, чтобы они гнили на берегу.
          На следующее утро между «Полубаком» и станцией что составляло одну и гри четверти мили, я насчитал более семидесяти дохлых акул, лежащих на верхнем пляже. Там же оказалось около двух дюжин скатов — это тоже разновидность акулы.— выброшенных на берег той же ночью.
         Скаты преследуют многих морских обитателей и поэтому сами нередко застревают на песке.
В ту ночь я долго не ложился спать, часто откладывая книгу, и снова выходил на пляж.
         В начале двенадцатого ко мне заглянул Билл Элдридж; на его лице сияла ухмылка, одну руку он держал за спиной. «Вы уже заказали обед на завтра?» — «Нет еще».— «Тогда, получите!» И он вытащил из-за спины великолепную тресчину. «Нашел как раз напротив двери живую и невредимую. Да, да, пикша и треска тоже охотятся на песчаных угрей. Я часто нахожу их на берегу. Куда бы поместить рыбину? Дайте-ка кусок бечевки, подвесим ее на бельевую веревку. Там с ней ничего не случится». Билл умело продел бечевку сквозь жабры рыбины, в то время как она тяжело била хвостом. «Не бойтесь, она не умрет. Желаю приятного аппетита». Билл вышел. Я слышал, как он возился с тресчиной.
      Потом мы немного поболтали, пока не подошло время Биллу взвалить на плечо контрольные часы и ящик с огнями Костона, нахлобучить на глаза форменное кепи, свистнуть своей черной собачонке и снова пуститься в путь через дюну берегом на станцию Нозет.
В июне бывали ночи, когда люминесцировали и пляж и прибой. Мне запомнилась одна из таких ночей.
         К началу лета средний пляж образовал бар, откуда к дюнам вели мелкие сливные канавы, заполняемые приливом. В ту памятную ночь на небе висела луна в первой четверти, озаряя нежным светом языки наступающего моря.
        Сразу же после захода солнца я отправился на станцию Нозет, чтобы проводить друзей, с которыми провел день. Прилив нарастал, и в затонах появилось течение. Я задержался на станции, пока не угасли последние отблески заката, и планета осветилась холодным лунным светом, освободившимся наконец от розоватой примеси сумерек.
Я поспешил на юг и, поскольку неподалеку от станции пляж был сплошь изрыт глубокими протоками, старался держаться поодаль от берега. Прилив убыл на полфута, но буруны все еще громоздились над баром, словно упершись в стену, а самые крупные выбрасывали далеко вперед длинные языки осыхающей пены.
          По мере того как луна смещалась на запад, стало темнеть. С запада гребни дюн еще светились, но на пляже и среди бурунов уже было темно, толпы дюн являли собой сумеречное согласие.
         Уровень воды в затонах понизился, берега их влажно блестели. Спокойствие подпруженной воды и бурление моря находи¬лись в странном контрасте.
Я держался внутреннего края лагуны, и мои башмаки разбрызгивали мокрый песок, словно это был снег. Каждое хлюпанье сопровождалось полетом светящихся брызг. Я шел словно по звездной пыли. Позади меня оставались фосфоресцирующие пятна. Когда лунное освещение пошло на убыль и уровень воды упал наполовину, обнажившиеся берега затонов обрели форму в обрамлении слабо тлеющего света. Люминесцирующие пятна то умирали, то оживали, и казалось, будто их зажигал и гасил своим дыханием пролетающий ветер.
          Временами из глубины необозримого темного океана на берег выкатывался бурун, тоже горящий фосфором,— огромная волна— сочетание призрачного движения и мертвенного свечения. Расшибаясь о бар, волна рассыпала бледные искры пламени.
        Странные вещи происходят здесь во время таких приливов. Фосфоресценция сама по себе разновидность жизни, иногда одноклеточной, порой бактериальной, и свечение, о котором я говорю, очевидно, принадлежало к последней. Стоит этому свету просочиться на пляж, как бактерии быстро проникают в ткани сотен тысяч песчаных мух, вечно жужжащих на окраине океана.
          Примерно через час серенькие тельца этих кишащих amphipods, этих полезных, постоянно голодных морских санитаров (Orehestia agilis, Talarche-stia megalophthalma), покрываются люминесцентными точечками. Точечки растут и объединяются до тех пор, пока муха не осветится целиком. Подобная световая атака— настоящая болезнь, инфекция. Когда в ту ночь я появился на пляже, процесс уже начался и светящиеся мошки, разлетаясь в стороны из-под ног, являли почти волшебное зрелище. Я с интересом наблюдал, как они переносились от кромки затонов на верхний пляж, постепенно бледнея по мере достижения полосы мирного лунного света, держащегося особняком от странного, ползучего сияния. Думаю, что эта инфекция смертельна для мух; по крайней мере я часто нахожу их неподвижно лежащими у самой воды; их огромные, словно фарфоровые, глаза и водянисто-серое тело— сплошной заряд живого огня.


3/…


          Всю зиму я спал на кушетке в большой комнате, но с наступлением теплой погоды перебрался в спальню, которую до сих пор использовал как кладовую, то есть вернулся на свою старую, порядком заржавевшую кровать. Однако время от времени, подчиняясь странной прихоти, снова забирал постельные принадлежности в большую комнату и устраивался на кушетке. Мне нравится что в этой комнате семь окон. Находясь там, чувствуешь себя на открытом воздухе. Моя кушетка стоит у фронтальных окон, и поэтому, не поднимая головы с подушки, я могу разглядывать море: наблюдать за проплывающими мимо огнями; звездами, зажигающимися над океаном; мигающими фонарями рыбачьих судов, стоящих на якоре; за белыми шапками бурунов, нарушающих спокойствие дюн неумолкаемым ревом.
         С первых дней пребывания здесь мне не терпелось увидеть, как бушует гроза над этими дикими берегами. Гроза на Кейп-Коде — это буря. Я цитирую это слово, употребив в том самом смысле, какой в него вкладывал Шекспир. Оно означает у Шекспира гром и молнию. Истемская буря в этом смысле отвечает старому доброму духу елизаветинского времени. Когда школьник из Орлинса или Уэлфлита читает «Бурю» Шекспира, название пьесы означает для него то, что и для того человека из Стратфорда. В других местностях Америки понятие «буря» относится, кажется, ко всему на свете, начиная от торнадо и кончая метелью. Полагаю, что шекспировское понятие бури существует сейчас лишь в отдельных уголках Англии и на Кейп-Коде.
        В ночь июньской бури я устроился на ночлег в большой комнате; окна были растворены, и с первым раскатом грома я открыл глаза. Когда я укладывался спать, было совсем тихо, но теперь сильный вест-норд-вест вливался в окна упругим потоком; когда я закрывал их, то увидел далеко на западе вспышку молнии. Я взглянул на часы — было начало второго; затем последовало ожидание в полнейшей темноте—долгие минуты, нарушаемые снова и снова раскатами грома, за которыми следовали интервалы тишины. В эти минуты я различал легкий плеск прибоя на берегу. Неожиданно небеса раскололись пополам, и все озарилось великолепной, сиренево-розовой молнией. Все семь окон вспыхнули неземным фиолетовым светом, и на какой-то миг я увидел огромные дюны, совершенно лишенные своих обычных теней; раздался невероятный грохот, совпавший с моментом угасания молнии, и его эхо покатилось куда-то вдаль, ослабевая вместе с торопливым возвращением темноты. Через несколько секунд пошел дождь, но так осторожно, будто получил чье-то соизволение. Послышался благословенный звук его ударов по крыше, крытой дранкой,— звук, обожаемый мной с детства. Мягкие шлепки по крыше сменились барабанной дробью, и вслед за этим раздалось журчание в водосточных трубах. Буря проносилась над Кейп-Кодом, поражая молниями древнюю землю, устремляясь в небо, нависшее над океаном
        Вспышки следовали одна за другой под шум дождя и тяжелые раскаты грома, не замирая до тех пор, пока эхо не повторит в точности его щедрые переборы, сотрясавшие стены. В ту ночь молния поразила несколько домов в Истеме. Мой одинокий мир, заполненный светом молний и дождем, являл непривычное зрелище. Я не разделяю бытующих страхов перед грозой, но в ту ночь, в первый и последний раз за год пребывания в дюнах, на меня навалились тоска одиночества и чувство оторванности от остального человечества. Помню, как я стоял посреди комнаты, наблюдая за происходящим. В одно мгновение вспышки молний обнажали извилистые протоки обширных неподвижных болот с зеркальной поверхностью, отливающей металлом. Подавленные неистовством бури большие дюны оцепенели, словно обратились в камень. Огненные стрелы возникали из тьмы и снова ныряли во мрак ночи, я почти осязал необъятность времени, тысячи его неисчислимых годовых циклов, прошедших с тех пор, как дюны-гиганты возникли из океана, лежащего ныне у их ног, и предстали перед ветром и сиянием дня.
           Фантастические вещи обнаружились в океане. Прибитые дождем, укрытые от натиска западного ветра за полуостровом, прибрежные воды вели себя непривычно спокойно. Прилив взошел вверх по пляжу наполовину своей высоты, и длинные низкие параллели валов вырастали у самого берега, курчавились пеной, как и всегда разбиваясь о берег на протяженности многих пустынных миль, пронизанных дождем. Мощные трескучие вспышки, эти содрогания шторма, двигавшегося в открытое море, освещали каждую пядь берегов и равнины Атлантики



Чернели только впадины меж бурунов, поскольку были укрыты от света высокими гребнями. Эффект получался драматический и отличался живописностью, потому что светящийся океан разрезали параллельные темные полосы, которые надвигались на берег, смешиваясь затем с белизной, когда волна пенно опрокидывалась на песок.
Когда буря миновала, высыпали звезды и я увидел небо и землю
чисто вымытыми и освеженными. Скорпион и Сатурн устраивались на небе поудобнее, но Юпитер только что миновал зенит
и несколько потускнел на своем троне. Прилив низко стоял в болотных протоках, чайки начали давать знать о себе
на гравийных отмелях и банках. Прогуливаясь по берегу,
я неожиданно поднял с гнезда певчего воробья. Птичка перелетела на крышу дома, ухватилась лапками за конек крыши и вопрошающе повернулась в мою сторону со своим «циип», односложным сигналом тревоги. Затем она вернулась к гнезду и,
окончательно оправившись,
разразилась утренней песней.
Записан
У всего в мире своя песня.

белый пёсаАвтор темы

  • Модератор своих тем
  • *****
  • Согласие +898/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 12 033
  • СПАСИБО:
  • - Вы поблагодарили: 4080
  • - Вас поблагодарили: 16984
  • Здесь вам не Тут !
Re: Генри Бестон. Домик на краю земли.
« Ответ #16 : 12 Январь 2011, 01:01:33 »

ГОД У ВЫСОКОЙ ВОДЫ.


1/…




Если бы позволил объем книги, я бы написал главу, посвященную обонянию, потому что всю жизнь питаю особое пристрастие
к распознаванию запахов По-моему, люди излишне доверяют зрению. Мне нравятся добротные запахи:
запах свежевспаханного поля
в теплые утренние часы апреля после ночного дождя; пряный аромат дикой кейп-кодской гвоздики; благоухание сирени, сверкающей утренней росой; терпкий запах солончаковой травы, навеваемый с лугов
на склоне летнего дня, и особый запах отлива.


              Подумать только, каким зловонием вынуждены дышать люди нынешних поколений! Как только они согласились терпеть этот грязный, синюшный воздух?! В XVII столетии городской воздух, должно быть, ничем не отличался от деревенского; в наши дни городская атмосфера приемлема только для нового, синтезированного человека.
           Английская традиция в основном отрицает запахи. По мнению англичан, человеческий нос следует считать неделикатным органом, и я не совсем убежден в том, что его использование не рассматривается как нечто чувственное. Наши литературные зарисовки, поэтические пейзажи, выставленные в галерее памяти,— вещи созерцательные. Французская словесность более снисходительна к носу; невозможно, пожалуй, прочитать и десятка строк из любого поэтического творения Франции, не встретив вездесущего parfum*. И в этом французы правы. Хотя глаз — властелин мироощущения человека, его главные эстетические ворота, процесс формирования эмоционального настроя или мимолетного явления земной поэзии — ритуал, и к его свершению могут соответственно призываться остальные чувства.

* Parfum (франц.) — аромат блаюухание.

        Ни одно из чувственных воспоминаний не обладает такой мощью, не распахивает так широко дверь во владения нашего мозга, как обоняние. Без него не может обойтись ни один почитатель дикого мира природы, равно как для наблюдения, так и ради собственного удовольствия. Мы обязаны содержать наши органы чувств в состоянии бодрости, здоровья и постоянной готовности. Если бы мы вели себя подобным образом всегда, было бы незачем создавать цивилизацию, грубо попирающую их, настолько грубо, что над нами замкнулся зловещий круг, где притупившиеся человеческие чувства проявляются все глуше и глуше.
      Существует особая причина моей привязанности к этому обширному пляжу. Здесь я окружен миром, насыщенным неподдельным запахом природы, то есть целым набором острых, стойких и причудливых летучих привкусов и ароматов. Они ощущаются в полной мере, когда жара на время смягчается теплым дождем. Я изучил их настолько хорошо, что, проведи меня с завязанными глазами по пляжу, и тогда сумел бы определить, в какой его части нахожусь в данную минуту.
      Над самой границей океана воздух всегда прохладный, можно сказать, холодный и слегка увлажненный водяной пылью, рождающейся в результате разрушения бурунов и непрерывного распада бессчетных пузырьков пены; мокрый песчаный скат источает прохладный смешанный запах пляжа и моря; буруны, прорвавшиеся к берегу дальше других, толкают перед собой массу этого аромата. Пройтись по песку около самой воды, когда ветер дует почти перпендикулярно берегу, временами меняя свое направление на один румб то в одну, то в другую сторону,— значит испытать уникальное ощущение На расстоянии около двадцати футов от кромки воды вас окружают влажные тропические испарения, исходящие от горячего и мокрого песка; подойдите к воде — и, словно пройдя через дверь, тут же окажетесь  на подворье сентября. В мгновение ока словно переносишься из Центральной Америки в штаг Мэн.
        Футах в сорока от отметки малой воды, на широкой и влажной восьмифутовой спине хетнсго бара, плоской, как стол, вас ожидают другие запахи. Здесь приливы набросали клубки, поблекшие жгуты и гирлянды океанской растительности: обыкновенной морской травы, скальной водорос ли оливкового или буровато-зеленого цвета, морского салата с измятыми и изломанными листьями, съедобной красной водоросли, поблекшего морского мха и какие-то неизвестные мне слизистые, студенистые шнурки. В жаркий полдень во время при хива они высыхают, так как состоят в основном из воды, и наполняют раскаленный воздух запахом растительного т лена и океана.
        Я обожаю этот истинно природный аромат. Иногда мертвая рыбина, попавшая в западню прибоя, или, может быть, скат, свернувшийся в кольцо от жары, прибавляет к запаху увядающей растительности слабый душок гниения, однако это вовсе не запах разложения.
        За пределами бара и сточных проток лежит абсолютно плоская территория, называемая мной верхним пляжем; она достигает подножия песчаного бастиона, совершенно лишенного тени
Летом эта полоса берега редко заливается приливом. Здесь царствует приятный аромат горячего песка. Я нахожу укромный уголок, покрытый тенью от груды обломков, засыпанных в дюне, и беру пригоршню яркого сухого песка.
        Медленно процеживаю его сквозь пальцы, ощущаю, как от жаркой струйки исходит тонкий и острый кремнистый запах. Здесь тоже попадаются водоросли—дары океана, намытые сизигийным * приливом еще в прошлом месяце. На жаре, при полном отсутствии тени их листья и воздушные мешочки в форме сердечек потемнели до цвета йода. Обработанная раскаленным песком, эта листва лишилась запаха, однако первый же ливень снова разбудит благоухание.

   Сизигийный прилив — наибольший прилив когда Солнце и Луна кульминируют одновременно, то есть в сизигии (в новолуние и полнолуние),и приливообразующие силы Луны и Солнца действуют по одном) направлению {Прим, ред.).

Холодное дыхание океана, сдобренное испарениями пляжной растительности, высыхающей под солнцем, и жарким, острым ароматом песка,— вот запах пляжа в разгар лета.


2/…


         В моем открытом безлесном мире год словно вступил в фазу полной воды. Денно и нощно девятые сутки дует юго-западный ветер, протекая над Кейп-Кодом с неутомимой настойчивостью блуждающей реки. Солнце, медленно сходящее на алтарь года, задерживается на его ступеньках—летних месяцах, словно совершая обряд. Это диск всепожирающего пламени.
         В жаркие дни над пляжем колеблются горячие испарения, под воздействием ветра наклонно поднимающиеся от земли в сторону океана; синяя дымка ползет в глубь полуострова, нависая над зарослями вереска и ширью болот; она словно размывает детали ландшафта, придавая ему вид бесформенной массы.
         Днем в дюнах иногда жарче, чем в Истеме, так как блестящий, обнаженный песок отражает солнечные лучи; ночи в дюнах всегда холоднее. Посреди этих песков, исхоженных солнцем, обдуваемых ветрами болот и прохладного океана, «Полубак» почти ничем не отличается от корабля, плывущего в открытом море.
         Дюнный воздух пахнет песком, океаном и солнцем. На вершинах холмов зеленая сочная трава достигла предельной высоты, и ее семенные султаны зелено-соломенного цвета торчат из гущи высохших прошлогодних копий. Кончики некоторых листочков мечены оранжевыми пятнышками зрелости, и тонкие нити увядания расходятся от них по краям. Травы солончаковых лугов уже плодоносят; по-летнему зеленые равнины местами запестрели желтоватыми заплатами  На склонах дюн песок успокоился, словно запутавшись в траве; на оголенных площадках он тоже лежит неподвижно, будто там его удерживает солнце. Когда дождя нет неделю-другую и косые языки солнечного огня ложатся тяжким бременем на склоны дюн, горячий песок, устилающий тропинку, сбегающую от «Полубака» вниз, становится настолько сыпучим, что ступаешь по нему, как по глубокому снегу.
        Зимнее море подобно зеркалу, висящему в холодном, сумрачном помещении; море летом — зеркало в ярко освещенной комнате. Свет настолько обилен, а зеркало настолько обширно, что день отражается в нем целиком. Там фокусируется цветовая гамма суток: сумерки и восход солнца, тени облаков и их отражения оловянное небо накануне дождя, жгучий синий простор, откуда начисто выметены облака. Свет пронизывает океан, и немного тепла поглощают волны. Они сверкают на солнце, но обжигают холодом.
         Вот теперь в обладание землей вступают насекомые. В разгар дня, когда вялый ветерок чуть тянет с болот, мир дюн напоминает тропики. Песок кишит насекомыми.
          В такие дни повсюду жужжат слепни Tabanus costalis и жалят, словно колют кинжалами; мириады песчаных комаров «мокрецов» скапливаются на южных склонах дюн, высушенных солнцем; мухи-утюги и множество неизвестных микроскопических тварей бросаются в атаку. Приходится либо сидеть дома, либо искать убежища у самой кромки воды.
Благодаря ветру, прохладе и водяной пыли нижний пляж обычно свободен от насекомых-кровопийц, хотя ядовитый табанид, обретающий силу в конце августа, может сильно испортить настроение. По крайней мере до сих пор я отметил только два случая появления тропических визитеров. Ограждая меня от чрезмерного количества слепней, сами дюны в эти дни вполне пригодны для обитания, как и все пространство внешнего пляжа. Более того, ветер спасает меня от москитов.
          Появились муравьи, и верхний пляж покрылся возведенными ими бугорками. Я наблюдаю, как эти красно-коричневые создания бегают взад и вперед, появляясь из-под засыпанных трав. Рядом с таким бугорком мелкий песок испещрен их следами. Весь верхний пляж стал ареной напряженной миниатюрной жизни; там прорыты туннели и шахты, повсюду вставлены двери.
         Пляжная саранча, совсем крохотная в июне, вырос ла до нормальных размеров и обрела голос. То тут, то там в дюнах появляются всевозможные бабочки, сбившиеся с курса и унесенные к берегу океана западным ветром. Когда я переворачиваю гнилушки, лежащие на берегу, или бреду лугом по колее, оставленной колесом, оттуда выскакивают сверчки и немедленно исчезают в траве.
На открытых пространствах дюн, но соседству с жидкой травяной порослью, я нахожу глубокие, в палец толщиной, шахты, прорытые пауками. На глубине одного фута в прохладном песке живет черная самка; раскопайте норку—и вы найдете там волосатый паучий шарик.
         В летние месяцы «леди» не покидает своей пещерки, однако с наступлением осени снова выходит на поверхность, торопливо пробегая под стеблями дюнной травы.— черная, быстрая и страшная. Самец песчаного цвета имеет меньший размер и встречается повсюду.
         Однажды ночью под луной я заметил одного из пауков на берегу. Он куда-то спешил. Сначала я принял его за краба. Там же чуть позже я нашел у самой кромки воды крохотную жабу песочного цвета и подумал: не ради ли пляжных мух появилась она здесь?
         Июньские жуки Lachnosterna areuta с громким стуком ударяют в мои стекла и, нудно гудя, прилипают к ним. Но стоит открыть дверь, как с полдюжины этих тварей атакуют настольную лампу и падают в изнеможении на скатерть. На всхолмленных песчаных склонах черные осы-одиночки вы¬бираются из норок; как тени, проносятся мимо гигантские стрекозы.
Пляжный горошек, растущий где попало, в полном цвету. Западный ветер обдувает травы и уносится дальше, покрывая морщинами гладь океана. Душные облака недвижно повисают над материком, их дальние края теряются в дымке. Зной брызжет через край. Так сгорает год...


3/…



         Я говорил уже, что в апреле — мае на полуострове остается ма \о птиц. Одно время неприхотливые к погоде серебристые чайки казались единственными птицами, словно нарочно оставленными здесь ради меня Причем многие из них были не взрослыми экземплярами, так как только начинали менять коричневое «юношеское» оперение на серовато-белый «взрослый» наряд. Однажды туманным утром в конце мая я увидел пляж, переполненный этими птицами. В ту ночь на берег выбросились косяки мерлузы и чайки слетелись на пиршество. Когда им попадались еще живые рыбины, находка считалась особенно ценной, и я видел, как некоторые чайки защищали такие лакомства от запоздавших гостей, вообразивших себя сотрапезниками, да еще демонстрируя свою силу при помощи крыльев и угрожающих криков. Множество чаек расселось в длинном «сенаторском» ряду на возвышенной части пляжа, повернувшись клювами в сторону океана.
          Оперение птиц, достигающих зрелости, отличается всевозможными коричневыми и белыми оттенками, некоторые бывают сплошь коричневыми, но словно испачканными ме\ом, другие— пестрыми, как куры, а иные отличаются серовато-меловым цветом и испещрены бурыми крапинками. Линька серебристых чаек—довольно сложное явление. Она бывает весенней и осенней, частичной и вторичной, когда птицы одеваются в брачный наряд.  Только достигнув трехлетнего возраста (а иногда и позже), чайка обретает полное брачное оперение и расцветку взрослой птицы.
        По утрам ритмический шорох и всплески летнего моря первыми долетают до слуха, становясь частицей моего пробуждающегося сознания; затем я слышу  постукивание крохотных лапок по крыше над головой и жизнерадостные нотки воробьиной песни. Эти воробьи—настоящие хористы дюн. Я наслаждаюсь их щебетанием с утра до вечера, так как одна парочка свила гнездо на морском склоне моей дюны в запыленном кусте.     «Полубак» же они используют как вышку для обозрения окружающего мира. Усаживаясь на конек моей крыши, они воспевают жизнь с похвальной настойчивостью У этого воробья две песни — брачная ария и обычный будничный мотив; они исполняют первую арию, когда строят гнезда и несут яйца, вторую—начиная с конца медового месяца и до наступления всеобщего молчания. В этом году я был поражен внезапностью перемены мотива Первого июля в полдень я еще слышал, как птицы распевают арию № 1; утром второго они открыли партитуру на странице с арией № 2. Обе песни похожи по музыкальной форме, однако первая скорее напоминает трель.
         Распахнув дверь навстречу дюнам, утреннему морю и просторному пляжу, меченному за ночь следами патрульных, я обнаруживаю, что дом атакован ласточками. Они подхватывают на лету мошек, еще не сбросивших оцепенения после ночи, проведенной на голой гальке. Взглянув на север и юг от дома, я увидел, что ласточки были всюду.
         Созревающие травы блестят в раннем утреннем освещении, грациозные птицы проносятся почти вплотную к земле. Большинство из них—береговые ласточки Riparia riparia, однако я часто вижу амбарных ласточек Hirundo erythrogastra. Древесные ласточки Iridoprocne bicolor тоже мелькают в общей толпе. В начале восьмого птицы рассеиваются. В течение дня над дюнами можно увидеть одинокую птицу, залетевшую подкормиться, но массовое нашествие случается лишь по утрам. Береговые ласточки (с беловатым брюшком и темной поперечной полосой на груди) гнездятся севернее Нозета в глинистых пластах обрывистого берега; древесные и амбарные ласточки живут в глубине полуострова, устраиваясь поближе к фермам. Говорят, что береговые ласточки гнездятся и в дюнах. Однако я ни разу не встречал их гнезд, устроенных в сыпучем песке; впрочем, птицы способны и на это. Время от времени приходится изумляться той легкости, с какой животные и пернатые используют песок, словно это обыкновенный грунт. Недавно на вершине большой дюны я видел, как кроты умудрились изрыть песок туннелями глубиной до шести-семи футов.
              Обыкновенная морская ласточка Sterna hirundo, называемая на Кейп-Коде макрелевой чайкой,— хозяйка пляжа в светлое время суток. Здесь обитают три-четыре тысячи таких чаек; они строят гнезда на естественных площадках, усыпанных гравием, посреди заболоченных островов в районе Орлинса. Днем я слежу, как они пролетают мимо моих окон, используя попутный воздушный поток или сражаясь со встречным бризом. Они начинают носиться вдоль бурунов задолго до захода солнца—белые птицы, летящие на фоне порозовевшего неба и океана, отливающего ночной синевой. Они мелькают словно маленькие призраки. Бывают дни, когда я живу посреди крылатого облака, звенящего от птичьего гомона. Sterna hirundo—обыкновенная морская ласточка (кое-кто называет ее морской ласточкой Уилсона) — очень изящная птица Она окрашена в белый и жемчужно-серый цвета, ее крылья изогнуты, а длина достигает тринадцати—шестнадцати дюймов. Птица знаменита черным капюшоном, кораллово-оранжевым клювом, черным на самом кончике, и яркими красно-оранжевыми ногами и лапками. Если верить моему слуху, ее крик напоминает карканье, сопровождаемое пронзительным скрипом. Каким бы грубым это звук ни был, он не режет слуха, потому что отличается глубокими эмоциональными модуляциями. Недавно, совершая прогулку на юг, я дошел до того места, где ласточки-родители пересекали песчаный бар, возвращаясь с добычей в свои жилища. Завидев сородичей и своих желторотых, они разражались криками, трогательно выражавшими стихийную, грубоватую родительскую нежность. В прошлый понедельник утром, когда я, сидя у окна, что-то писал, до моего слуха донесся непривычный крик морской ласточки. Выглянув из окна, я увидел птицу, преследовавшую самку болотного ястреба, о чьих визитах я уже говорил. Я слышал впервые боевой клич морской ласточки. «Ке-ке-ке-асу»,— вопила она. В этом грубом, трубном крике звучали гнев и тревога. Крупная птица хлопала крыльями, словно они были сделаны из бумаги (опускаясь вплотную к земле, ястреб иногда машет крыльями на манер бабочки), и не издавала ни звука. Она медленно снизилась и, раскинув крылья, отдыхала долгие полминуты на дне песчаной впадины, усыпанной ракушками, в каких-то сорока футах позади «Полубака». Сидя на земле совершенно неподвижно, ястреб представлял собой отличную мишень. Не переставая браниться, морская ласточка преследовала врага до самой земли, затем взмыла в небо, откуда принялась пикировать на ястреба, как при рыбной ловле. Тот продолжал сидеть не двигаясь. Это была невероятная сцена. Выравнивая полет лишь над самой головой ястреба, ласточка взмывала вверх и ныряла снова. После третьего пике ястреб поднялся в воздух и полетел над самым дном впадины. Сражение переместилось в дюны, и последнее, что я видел, было поспешное отступление ястреба, уже избавившегося от преследования, в сторону болот.
         Наблюдая за ястребом, пережидавшим злобное нападение, как бы сидя на корточках в песчаном углублении, и серой морской ласточкой, я вспомнил изображения птиц и животных в Древнем Египте. Этот ястреб в лощине напоминал Хоруса* древних египтян—та же поза, скрытая ярость, величие. Чем дольше я живу здесь, наблюдая за птицами и животными, тем больше восхищаюсь творениями художников древности, которые тысячи лет назад чертили, живописали, творили из камня в удушливой тишине фараонских гробниц, изображая на их стенах нильских уток, домашний скот, проходящий по деревенской улице, солнечных грифов, змей и шакалов. На мой взгляд, никакие иные изображения птиц и животных не могут сравниться с работами тех мастеров. Меня восхищает не тщательность рисунка или его живописные достоинства (хотя древние египтяне копировали модель очень точно), я поражаюсь уникальности изображения, обобщенности образа птиц и животных того или иного вида. Это качество рисунков Древнего Египта наиболее ярко проявляется в изображениях птиц. Ястреб, высеченный в гранитной стене храма, несет типичные черты всех ястребов. Более того, в этих древних творениях животные не наделены человеческими чертами. Они отвлечены, погружены в свои заботы, отчуждены, как и подобает обитателям первичного мира.

•   Хорус—древнеегипетский 6oг  Дня с головой ястреба.

          Морские ласточки—эти мелкие чайки — чувствуют себя настолько полновластными хозяевами пляжа, что не прочь прогнать вторгшегося туда человека. Они набрасываются на меня во время моих прогулок в Нозет. Три ласточки напали около двух часов пополудни, когда я шел на север, тяжело ступая по горячему, сыпучему песку. Больно и смешно чувствовать себя затравленным птицами. Они гнались за мной по пятам вдоль пляжа, немедленно повисая в воздухе, стоило мне остановиться, и по-рыбьи вибрировали хвостовым оперением, скроенным, как у обыкновенных ласточек. Примерно каждые полминуты одна из этой тройки забиралась повыше, футов на двадцать—тридцать, заходила мне в тыл, пританцовывала в воздухе секунду-другую, а затем падала вниз с раздраженным криком. Атака заканчивалась стремительным взлетом чуть ли не в футе от моей головы. Птицы подняли такой шум, что создавалось впечатление, будто меня застали за кражей яиц из их собственных гнезд. В действительности я находился на расстоянии нескольких миль от их колонии Тот, кто отваживается потревожить морских ласточек на их гнездах, подвергается немедленному нападению дюжин птиц, как я это описал, а иногда может испытать силу ударов их энергичных клювов. Я подозреваю, что та ястребиха собиралась совершить рейд по чаячьим гнездам. Впрочем, мадам ястребиха, вероятно, тоже высиживала яйца, потому что появлялась в дюнах довольно редко с тех пор, как однажды весной прекратила свои дневные набеги.
        В середине лета морские ласточки чувствуют себя особенно хорошо. Приступив к высиживанию птенцов, с подходом рыбы они только тем и занимались, что носились между морем и гнездами. Когда я распахивал дверь на заре, ласточки уже проносились мимо «Полубака» или летали на высоте двадцати—тридцати футов над курчавыми волнами, спешащими к берегу. Час за часом птицы следовали двумя встречными потоками: одни направлялись на рыбную ловлю, другие возвращались с уловом домой. Так без конца, тысячами в час, когда рыба обильна и находится «под рукой». Каждая возвращающаяся птица, за редким исключением, несла серебристую рыбку, ухватив ее клювом поперек туловища. Но в отличие от вороны из хорошо известной басни морская ласточка продолжает кричать, не выпуская добычу.
        Подавляющее большинство этих птиц—самцы, добывающие пропитание для своих подруг или новорожденных. Обычно улов состоит из трех-четырехдюймовых угрей, но иногда можно увидеть птицу, сгибающуюся в полете под тяжестью молодой макрели. Порой появляется чайка, ухитрившаяся схватить клювом двух угрей сразу.
        Неделю назад днем, в начале третьего, все птицы кинулись со всех сторон в полосу прибоя. Скаты снова устроили облаву на племя угрей. Стояла высокая вода; волны набирали силу, и самые мощные из них сотрясали пляж. Птицы падали дождем сквозь толщу прозрачного воздуха в причудливые гребни, подвижные зеленые склоны зыби, в толчею бе\ою кипения, перемешивавшего желтый песок. Они атаковывали добычу— стремительную, как стрелы. Воздух был иссечен крыльями и пронзен страстными, голодными, резкими криками. Птицы ныряли, словно свинцовые грузила, поднимая водяные фонтанчики. Встревоженная рыба перемещалась на юг, и ласточки следовали за ней; через час я увидел уже с помощью бинокля, что ловля продолжается севернее и мористее отмелей.
        Пернатые пираты — поморники Stercorurius pomarinus, Stercorarius parasiticus, очевидно, не интере¬суются истемскими птицами. Только однажды я видел поморника на истемском берегу; этот одиночка пролетел мимо моего дома еще в сентябре. Однако соседи говорят, что поморники довольно многочисленны в заливе и там преследуют морских ласточек, занимающихся рыбной ловлей мористее Билинсгейта.
Почти ежедневно в самую жару, наступающую вслед за полуденным приливом, я спускаюсь к нижнему пляжу и ложусь на песок, закрывая глаза рукой. На днях ради озорства я резко вскинул руку навстречу морской ласточке, которая пролетала мимо, возвращаясь на гнездовье (они проносятся на высоте не более тридцати футов), и, к моему изумлению и восторгу, это создание обратило на меня внимание — чайка нырнула вниз и несколько секунд парила над моей головой в каких-то десяти футах от вытянутой руки. Тогда я заметил, что ее белый «подшерсток» имеет розоватый оттенок. Это была розовая морская ласточка Sterna doudalli. Я пошевелил пальцами, и птица ответила возмущенным криком, выражавшим удивление. Затем она улетела, и инцидент был исчерпан. В этом году великое множество смеющихся чаек Larus atricilla сопровождали морских ласточек на рыбную ловлю. Дюжина-другая этих птиц всегда держится особняком в гуще ласточек, совершая с ними совместные перелеты.
         Самая примечательная история, связанная с пернатыми, произошла с самыми мелкими морскими ласточками Sterna antillarum. Однажды ранним июньским утром, когда мне случилось проходить мимо большой дюны, неожиданно появилась стайка этих птичек. Они подлетели ко мне и закружились над головой, жалуясь и ругаясь. К моей великой радости, они оказались самыми мелкими особями из породы морских ласточек, так называемыми «чайками-синичками». Они очень редкие гости на этом прибрежье и, возможно, самые прелестные и грациозные создания из числа летних океанских птиц. Миниатюрная морская ласточка «крошка» едва ли крупнее обыкновенной ласточки. Ее можно узнать по светло-серому оперению, яркому лимонно-желтому клюву и тонким оранжево-желтым ножкам.
          Птицы гнездились у подножия большой дюны, и я нарушил их мир и спокойствие Они кружили надо мной в великолепном утреннем освещении, издавая одиночные встревоженные попискивания или целые серии стаккато.
Я приблизился к гнездам.
        Жилище такой птицы—довольно своеобразное сооружение. Это не что иное, как вмятина в грунте, иногда едва приметная, посреди совершенно голого, пустынного пляжа. «Строительство гнезд на открытом песке,— пишет орнитолог Форбиш,— занимает немного времени. Птица приземляется, слегка припадает к грунту и начинает работать ногами с такой быстротой, что они сливаются в расплывчатое пятно; песок летит во все стороны, потому что птица вращается вокруг своей оси. Затем  ласточка приседает еще ниже и сглаживает неровности ямки, поворачиваясь всем тельцем в разные стороны».
        Я затерял обрывок бумаги, где нацарапал число гнезд, найденных в то утро; думаю, их было двадцать— двадцать пять. Яйца лежали в каждом гнезде—по два, по три, и только однажды я насчитал четыре яичка. Описать расцветку их скорлупы довольно трудно, потому что существует множество вариаций; может быть, мне удастся дать некоторое представление об этом, если скажу, что они были окрашены под цвет пляжа, но обладали голубовато-зеленым оттенком и крапинками фиолетово-бурого или лавандового цвета. Однако меня интересовали не сами яйца, а то мастерство, с каким птицы украсили гнезда камешками и осколками ракушек.
            «Крошки» подбирают на пляже плоские осколки морских ракушек размером не более человеческого ногтя и обкладывают ими кромку чаши гнезда, подгоняя эти кусочки так плотно, словно выкладывают мозаичное панно. В течение двух недель я наблюдал за «крошками» и их гнездами, принимая все меры предосторожности для того, чтобы не потревожить птиц, высиживающих яйца. Однако стоило мне пройти между их колонией и полосой прибоя, как они поднимались в воздух. Когда я прогуливался вместе с патрульными на юг, до меня доносились их одиночные тревожные крики из глубины звездной ночной темноты. В конце июня неожиданно налетел норд-ост. Это был ночной шторм. Я развел небольшой огонь в камине, написал несколько писем и сидел, вслушиваясь в завывание ветра и взрывы дождя. Всю ночь, а это была хлопотливая, почти бессонная ночь, я думал о «крошках». Я чувствовал себя так, будто в эти минуты сам находился на диком пляже совершенно лишенном укрытий, в то время как над головой проносился свирепый шторм, а дождь лил как из ведра. Я открывал дверь и всматривался в непроницаемую мокрую тьму, но слышал только могучий рев океана.
       Шторм и прилив начали убывать одновременно, когда я проснулся часов в пять утра, однако продолжал дуть сильный ветер, и вяло моросил дождь. У подножия большой дюны я застал полное разорение. Прилив подмел пляж начисто. Не сохранилось ни единого гнезда или хотя бы следов обитания птиц. Сами они исчезли. В тот же день, немного позднее, к югу от большой дюны я нашел осколки голубовато-зеленой яичной скорлупы и комок свежих водорослей. Куда подевались птицы — не знаю. Возможно, они переселились в более спокойное место, чтобы начать все заново.
«Боже! — спохватился я по дороге домой.— А как же мои воробьи?»
         Я поспешил к кусту, ступая босыми ногами по мокрой траве. Песок заметно переместился за прошедшую ночь. Он полз по склонам дюн, смешиваясь с дождем. Куст почти занесло. Это был уже не куст, а пучок отдельно торчащих ветвей. Когда я приблизился, то увидел сквозь пелену дождя мадам воробьиху, проглядывавшую сквозь листву. Песок подобрался к гнезду; листья, укрывавшие его, были изодраны в клочья, но птичка продолжала сидеть, несмотря ни на что, исполненная решимости и сознания долга. Она таки вывела потомство, заслужив это, и однажды в июле всем семейством переселилась в дюны.
Я должен дописать несколько строк о моих осенних наблюдениях, чтобы рассказать о последнем в этом году сборище морских ласточек. Это было незабываемое зрелище. В августе птицы словно вымерли. К первому сентября я начал думать, что они улетели. Затем произошло неожиданное.
            В субботу третьего сентября меня навестили друзья; когда они собрались уходить, я открыл дверь «Полубака» и увидел, что воздух над дюнами побелел, словно во время снегопада, от обилия молодых ласточек. День был погожий, и послеполуденное освещение мягко отливало розоватой позолотой. Солнцу предстояло закатиться примерно через час, и в высоком золотистом просторе мириады птиц плыли или кружились, словно осенние листочки. Птицы были видны на целые мили вокруг. Это столпотворение заслоняло небо минут двадцать или даже полчаса, и за все это время я не слышал ни единого звука В конце концов сборище рассеялось, отступив на юг в глубину полуострова.
         Очевидно, некий неведомый импульс неожиданно воздействовал на всех птиц, разом проникнув в их оперенные грудки, и повел по воздуху к дюнам. Откуда снизошло это повеление? Как сумело оно вдохнуть сознание единства цели в тысячи птичьих сердечек? Зрелище напоминало роение пчел. Это был импульс миграции.
В этот день птицы забрались в небо выше обычного, и, видимо, большинство летунов состояло из молодняка, родившегося в этом году. Настоящее вознесение на небо во славу молодости! Таким оказалось прощальное появление морских ласточек.
         Наступил конец августа; день за днем, все чаще и чаще я замечаю сухопутных птиц. Их число растет. Все лето я встречал на берегу болотных серых куликов и «кольцешеек», но в начале сезона эти птицы—довольно редкое явление и могут не появляться целыми сутками. Первые крупные стаи прибыли с севера примерно в середине июля. Мне запомнилось их появление. Четверо суток, показавшихся мне вечностью, сильный юго-западный ветер лавиной проносился над лагуной и спешил дальше, в подернутый дымкой открытый океан. На пятое утро, перед самым рассветом, ветер утих; наступили спокойствие и тишина; между девятью и десятью часами потянул легкий восточный бриз. В этот день пляж почернел от птиц, в основном «кольцешеек» или песочников. Устойчивый зюйд-вест, вероятно, сдерживал, словно дамбой, поток миграции. Первые стаи напоминали бродячие толпы. Прогулявшись до Нозета после двух часов дня, я, должно быть, вспугнул по пути не менее трех-четырех тысяч птиц
          По мере того как я приближался, стая за стаей взлетали в воздух в поисках более безопасного места. Менее многочисленные стаи вели себя так, будто ими руководил медиум: набирали высоту, кружили в воздухе и приземлялись как по команде. Затем эти стаи рассеивались, дробясь на блуждающие группы. В конце августа мои дикие утки вывели потомство и начали возвращаться на болота сотнями. В течение мая, июня и первой половины июля, когда мне доводилось бродить ночами по этим низинам, до меня не доносилось ни звука. Теперь же, выходя из дому, чтобы просигналить первому патрульному, идущему на юг в половине десятого, я слышу, как с темных равнин долетает осторожное, предупреждающее кряканье. Болота снова наполнились жизнью, и крупное солнце смещается на юг над зеленеющими верхушками деревьев и зарослями бурого вереска.
         Жизнь качественно изменилась: если в пылу весны она была интимной и частной, то к середине лета стала общественной. Возбужденные пламенем весны, стаи распадаются на особи, подчиненные могучему инстинкту продолжения рода. Даже птицы, предрасположенные к групповому, или стайному, существованию, выступают как индивидуумы. По мере подрастания потомства и объединения возрождающейся группы жизнь снова обретает общественный ритм. Плоть была сломлена — принесена в жертву, как было угодно богам собственным и посторонним.


4/…


           На днях мне довелось наблюдать за молодым купальщиком. Парень был не старше двадцати двух лет, а ростом — не менее шести футов при великолепном сложении. Когда пловец раздевался, я догадался, что он купается с начала сезона, так как его тело было покрыто загаром шоколадного цвета. Стоя на склоне пляжа в ползущих языках пены, он готовился к прыжку. Сгруппировавшись, как это делают все ныряльщики, он выждал удобный момент и кинулся головой вперед навстречу громоздящейся стене буруна, описав плавную дугу в воздухе. Он повторял прыжок снова и снова, всякий раз появляясь с противоположной стороны волны, озираясь разъеденными солью глазами, потряхивая головой и улыбаясь. Это было увлекательное зрелище: прибой, накатывающий на необъятный дикий мир, великолепное, симметричное, сильное человеческое тело; изумительный полет с вытянутыми вперед руками и сведенными вместе ногами; энергичные взмахи рук и ритмичная демонстрация загорелых и мощных плеч, когда пловец появлялся на поверхности. Наблюдая за этим великолепным, абсолютно раскованным представителем рода людского, так естественно вписавшимся в картину природы, я не мог не задуматься над тайной ни с чем не сравнимого по богатству и разнообразию ритмов человеческого тела. Причем неважно, прекрасно оно или деградировано до состояния жалкого безобразия. Бедное человеческое тело! В наши дни кое-кто жалуется, что мы слишком часто видим друг друга. Я же думаю, что нет необходимости бояться, когда представляется возможность лишний раз полюбоваться красивым человеком — мужчиной или женщиной. Я радуюсь человеческой красоте. Это помогает почувствовать своего рода почтение к человечеству (увы, как редко такое случается!). Согласитесь, что надо ценить те душевные настроения, которые обращают доброе внимание на наш трагический и заблудший род.

Мой пловец отправился своей дорогой, а я из чистого любопытства сорвал верхушку дюнного золотарника
и обнаружил на дне кокона из свернутых листьев
завязь позднего осеннего цветка

Записан
У всего в мире своя песня.

белый пёсаАвтор темы

  • Модератор своих тем
  • *****
  • Согласие +898/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 12 033
  • СПАСИБО:
  • - Вы поблагодарили: 4080
  • - Вас поблагодарили: 16984
  • Здесь вам не Тут !
Re: Генри Бестон. Домик на краю земли.
« Ответ #17 : 12 Январь 2011, 01:05:18 »

НАД ДЮНАМИ ВСТАЕТ ОРИОН.


1/…


Итак, август подошел к концу. Последние сутки этого месяца завершились такой светлой и тихой ночью, что на меня нашел стих устроиться на ночлег под звездами на открытом пляже.
Случаются летние ночи, когда темнота и отлив умиротворяют вселенский ветер.
Эта ночь как раз отличалась подобной безмятежностью и совершенно чистым, безоблачным небом.
К югу от моего дома, между крутым крылом дюны и стеной плато, к морю выходит лощина, и я направился в это укромное местечко, неся на плече одеяло, свернутое по матросски.
При свете звезд лощина выглядела значительно чернее необъятного пустынного пляжа, и ее дно сохраняло тепло щедрого дня.


         Я заснул не сразу, часто пробуждаясь, как это бывает со всяким, кто ночует на открытом воздухе. Смутно темневшие стены дюн, окружавших меня, источали приятный запах песка; не было слышно ни звука; травы, располагавшиеся разомкнутым кругом над головой, стояли неподвижно, словно предметы, расставленные внутри человеческого жилища. Проснувшись через несколько часов, я почувствовал, что стало холоднее, и услышал негромкий, нарастающий шум волн. Была еще ночь. Сон пропал; упустив его, я собрал постель и поплелся на пляж. На востоке в посветлевшее небо из объятий темноты, сгустившейся на грани ночи и океана, поднимались две крупные звезды: Бетельгейзе и Беллатрикс—плечи созвездия Орион. Пришла осень, и созвездие-гигант снова встало у порога дня убывающего года, спрятав свой пояс за валом облаков, утопив ноги в глубинах пространства и отдаленных водах океана.



         Мой годовой цикл на пляже завершился, наступила пора затворить за собой дверь. Наблюдая крупное солнце, я вспомнил то время, когда видел его таким в последний раз; это было весной, в апреле; оно угасало над вересковыми зарослями в блеске собственных лучей, скрываясь за горизонтом. Я любовался им, как и тогда, когда оно искрилось вдали над унылым декабрьским океаном, отливавшим железом. В эти дни Охотник* снова поднялся над горизонтом для того, чтобы прогнать лето и дать сигнал осени. Я стал свидетелем свершения ритуала солнца, приобщился к стихии. Призраки памяти начали обретать форму. Я снова упивался зрелищем жестокого шторма с дождем и снегом, косо секущим травы при жидком, едва сочащемся лунном свете; видел сине-белый всплеск огромного океанского вала на внешнем баре; лебедей в высоком октябрьском небе; несравненных морских ласточек, неистово кружащих над дюнами на закате дня; мощные скопища—облака перелетных птиц; одинокого орла в синеве. После многих дней, проведенных в изучении этого таинственного стороннего мира, мной, как никогда, овладели чувства благоговения и благодарности Я словно позабыл про остальные эмоции. Это случилось внезапно, и в то же мгновение пространство и тишина сомкнулись над жизнью. Время снова ширилось, словно облако, и вскоре звезды поблекли над океаном, таким же темным, как и в ту памятную для меня ночь.

* Охотник—созвездие Орион.

       За время, истекшее с того сентябрьского утра, мне часто задавали вопрос: какой образ природы складывается после года прожитого столь необычно? Я отвечал, что главное впечатление— ощущение непрерывности процесса созидания на земле; в наши дни творческие силы природы по-прежнему велики и активны, и завтрашнее утро будет таким же плодотворным, как любое утро в мире природы. Созидание здесь, с нами. Как бы близко ни стоял человек к пышному зрелищу сотворения, какой бы значимой ни была его роль в этом бесконечном, чудесном промысле, любое, даже длительное, созерцание природы всего лишь момент откровения, отдельная нота, выхваченная из громовой симфонии, звучащей в еще непознанной нами необъятности пространства и времени. Постижение невозможно без поэзии, равно как и без науки. Без восторженного почитания так же немыслимо жить, как и без радости.
        «А как же сама природа,— спросите вы,— эта безжалостная, жестокая машина с «клыками, обагренными кровью»?» Что ж, она не настолько похожа на машину, как вам кажется. Что касается «клыков, обагренных кровью», эта фраза или ее вариации говорят мне о том, что прохожий всего-навсего почерпнул знание жизни из книги. Верно то, что в природе много сурового. Однако остерегайтесь оценивать природу мерками модных суждений. Ожидать от природы соответствия нашим критериям так же трудно, как и желать, чтобы она вошла в дом и присела на стул. Хозяйство природы, ее весы, разновески, оценки быстротекущей жизни — необыкновенное чудо, обладающее собственной этикой. Живите природой, и вскоре вы убедитесь в том, что она не является камерой пыток, несмотря на некоторые несвойственные человеку ритмы. Рассказывая это, я не перестаю думать о своих любимцах — птицах Большого пляжа, об их жажде жизни и красоте. Все же, если в вашу душу закрадываются опасения, вспомните, что природа держит в запасе нежданные бесценные милости.

Каким бы ни было ваше личное мнение о сущности человека, знайте: оно ценно только тогда,
когда является отражением его связи с природой. Человеческая жизнь,
часто сравниваемая со спектаклем справедливее всего—ритуал Такие древние категории, как достоинство, красота и сопутствующая им поэзия, суть производные
от таинства и великолепия мира.


Уважайте Землю—
дорожите достоинством человека. Прильните к ней,
как к согревающему огню. Тому, кто любит Землю,
не боясь распахнуть ей навстречу сердце, она дарит частицу собственных сил, наделяя неизмеряемым пульсом неведомой жизни. Поклонитесь Земле:
Любите и почитайте
ее равнины, холмы и моря; отдыхайте душой в ее пустынных уголках. Дары жизни идут от Земли и общедоступны. Это пение птиц на заре,
Орион и Большая Медведица, закат солнца над океаном...




_____________________________________________________________________________________

Бестон Г.
Б53     Домик на краю земли/Пер. с англ., Предисл. Г. Полесова.— М.:   Мысль,   1982.— 166   с.   ил.— (Библ. сер.) 1 р 50 к.
Генри Бестон— американский писатель-натуралист—пользуется у себя на родине большой популярностью. Для его творчества характерен взгляд, отражающий слияние науки и поэзии, глубокой мысли и художественного видения.   «Домик на краю земли» — первое произведение Г. Бестона, переведенное на русский язык. Это рассказ об дном из мест на северо-восточном побережье США, где автор в полном одиночестве прожил год. Бестон видит необычно и тонко особенности океанского прибоя, наблюдает жизнь прибрежных дюн, рассказывает об их обитателях — птицах, млекопитающих, насекомых.
Книга написана давно, в 20-х годах нашего века, но мысли автора о бережном отношении к природе, о ее охране особенно актуальны в наши дни. Рассчитана на самый широкий круг читателей.
2001050000-016                                                                ББК 26.89(7)
Б------------------------123-82                                                         9КИ7)
004(01)-82                                                                               sum*
Записан
У всего в мире своя песня.

белый пёсаАвтор темы

  • Модератор своих тем
  • *****
  • Согласие +898/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 12 033
  • СПАСИБО:
  • - Вы поблагодарили: 4080
  • - Вас поблагодарили: 16984
  • Здесь вам не Тут !
Re: Генри Бестон. Домик на краю земли.
« Ответ #18 : 12 Январь 2011, 01:41:08 »

Архив с книжкой в формате .html можно скачать тут.
Записан
У всего в мире своя песня.
 

Страница сгенерирована за 0.127 секунд. Запросов: 36.